Глава 22. Камень побольше (часть 2)
Как ни странно, Исаака клонило в сон.
Лязг!
Лязг!
Тусклая тьма осела по углам комнаты для допросов, освещённой одними факелами.
Стоило ошибиться хоть на шаг — и кол мог вонзиться ему в лоб. Но, как ни странно, он не чувствовал напряжения.
«Тогда было так же».
Исаак не знает войны.
Но знает её осколки.
Последний год прошлой жизни.
Двое солдат, дезертировавших из армии провозглашённого короля — Второго принца, — спрятались в развалинах Гете.
Они были на грани голодной смерти, а пальцы на руках и ногах гнили от обморожения.
Исаак дал им убежище.
Поделился той малостью еды, что у него была.
Но когда они восстановили силы, отплатили за его доброту предательством.
Чтобы забрать себе последние крошки хлеба, они попытались убить Исаака.
Должно быть, решили, что он прячет еду.
Двое дезертиров спорили:
Убьём старика.
Нет, не убивай. Не будем отказываться от человеческого.
В конце концов дезертир, желавший ограбить Исаака, сам избавился от другого.
Но его убить так и не смог.
— Какой смысл убивать такого старика, как я? От меня одни кости остались. Даже мяса соскоблить не выйдет.
— Если бы ты просто поделился спрятанной едой, ничего этого не случилось бы!
— Я повторял снова и снова: никакой спрятанной еды нет. Вы видели всё, что было. И всё равно убьёшь меня? Не веришь — давай.
Он смотрел на дезертира отстранённым взглядом.
Рука того, испачканная кровью товарища, дрожала.
Он колебался.
А Исаак — нет.
Старик вонзил кочергу дезертиру в шею.
Причина, по которой человек за семьдесят смог убить молодого мужчину, была проста.
Для молодого дезертира, даже если бы он пережил этот день, впереди оставалось лишь отчаяние: нужно будет выживать завтра.
А у старика, у которого не осталось ничего, кроме сожалений, была задача, которую он должен выполнить.
Должен избавиться от своего особого состояния.
Должен освободиться от проклятия, с которым родился.
Только ради этого он и жил до сих пор.
Поэтому смог убить.
Упрямый старик, полный одной лишь решимости, убил молодого мужчину, отчаянно цеплявшегося за жизнь.
И глядя в угасающие глаза юноши, Исаак почему-то почувствовал сонливость.
В тот миг он смутно понял.
Он не знает, что такое война, но понимает: она не держится на милосердии и понимании.
Не ждать милости, не давать её и применять всю возможную силу.
Вот что такое бой насмерть.
Эта утомительная, обременительная и изнурительная борьба продолжается с начала истории.
И ей суждено продолжаться дальше.
Поэтому он чувствовал, как подкрадывается усталость.
Его клонило в сон.
Хотелось спать.
Больше не быть связанным этим кругом.
Хотелось уснуть навсегда.
И именно потому, что он знал: не может, — хотел этого ещё сильнее, ещё отчаяннее.
Вечного покоя…
Даже сейчас.
В мимолётное мгновение.
Он отбил летящий кол ледяным кристаллом.
Выпустил другой ледяной кристалл.
Скорректировал его траекторию.
Когда тот был остановлен, создал новый, собрав кровь дьякона Сильвио.
Мгновение за мгновением его жизнь балансировала на грани, так что холод проходил по позвоночнику.
Но Исаак чувствовал не напряжение и не угрозу.
А усталость.
И всё же.
Он отбивал ледяными кристаллами снаряды — даже те, что были слишком быстры, чтобы глаз успел их уловить, — без ошибки даже в миллиметр.
Почему это было возможно?
Даже сам Исаак не знал.
— Самая большая сила молодого господина — воображение.
«Почему я сейчас вспомнил этого человека?»
Голос, всплывший в голове, ответил на вопрос.
Лукас.
С тех пор как он учился у него фехтованию, прошли годы.
Тело Исаака никогда не успевало за ударами его меча.
Но в какой-то момент начал предугадывать его движения.
Даже если тело не могло отреагировать, он занимал правильную защитную стойку ещё до того, как удар достигал цели.
Таков был результат дней, проведённых в подземном заточении.
В мире, где он не мог ни видеть, ни слышать происходящее снаружи, яснее всего становился пейзаж, нарисованный в голове.
И ощущения.
С их помощью Исаак сотни раз в день тренировался с Лукасом.
Тысячи раз представлял, как собственными руками творит магию, которой даже не мог пользоваться.
Дружил с героями и мудрецами из книг, разговаривал с ними.
Обретал прозрения и мудрость, представлял невозможное будущее.
Да, чтобы зажечь крошечную искру.
Чтобы вырваться из проклятия.
Чтобы разжечь искру надежды.
Чтобы когда-нибудь пришёл тот последний день.
И тогда.
Перед могилами своей семьи.
Исаак наконец зажёг эту искру.
«Лукас, ты был по-настоящему великим учителем. Ты оказался прав».
Мир, созданный точной логикой и разумом, очень напоминал реальный опыт.
Бесчисленные переживания в том невидимом мире и сформировали нынешнего Исаака.
— Потрясающе. Подумать только, ты скрывал такое мастерство.
Епископ потянулся к мешочку на поясе.
Кольев больше не осталось.
— Теперь ваша очередь показать мастерство, епископ.
Выражение лица и тон Исаака оставались такими же, как в начале их встречи.
— Ты правда продал душу дьяволу?
Его спокойствие не могло не сбить мужчину с толку.
Его беззаботный вид не походил на поведение человека, понимающего опасность ситуации.
Он не выглядел ребёнком, стоящим на грани жизни и смерти.
— Если уж так говорить, разве мы оба не продали души? Разница лишь в том, кому именно.
— Это звучит как богохульство.
— Разве в вашей вере ещё осталось что-то святое?
— …Как ты смеешь.
Его щёки задрожали.
— Неужели это всё? Епископ старой веры швыряется кольями через магическую книгу — что-то не слишком божественно.
Он знал, что отвечать на такую реплику нет смысла.
Но гордость не позволила промолчать.
— Хорошо. Я воздерживался от прямого применения своей власти, чтобы не оставить характерный отпечаток, но, похоже, выбора нет. Ты знаешь слишком много. И твой талант с сообразительностью кажутся немного опасными. Придётся оборвать тебя здесь.
В зависимости от школы —
от того, маг ты или жрец, —
способ изучения и применения магии отличается.
Из-за этого складывается определённая манера обращения с маной, так называемый характерный отпечаток.
Он проявляется в теле заклинателя, всю жизнь тренировавшего одну и ту же магию, но чаще остаётся на том, кто принимает заклинание.
Знатоки могут по нему определить, кто сотворил магию.
Епископ понял, что Исаака нужно устранить, даже если потом придётся разбираться с неприятными последствиями.
— Попробуйте. Если сможете.
Ши-и-ик!
Ледяной кристалл, созданный из крови, рассёк воздух.
Вспых!
В тот же миг из кончиков пальцев епископа вырвалось пламя.
Ледяной кристалл окислился, соприкоснувшись с огнём.
Испарившаяся кровь резко запахла железом.
— Узри. Это дарованная мне власть — Священное пламя.
Огонь, который явил епископ, отличался от пламени факела.
Это был пылающий шар густого синего огня.
Кому-то он мог показаться внушающим благоговение, но Исаак даже не моргнул.
— Это и есть Священное пламя?
— Да. Очищающее пламя, которому обычному магу и подражать нечего.
Епископ говорил гордо.
— С его помощью даже твои ледяные кристаллы мгновенно сублимируют.
— Да, пожалуй.
Мальчик кивнул.
— Я не хотел сжигать ребёнка, которого крестил своими руками, но, возможно, и это воля Господа.
Вспых!
— Вот так?
— ?!
В руке Исаака возник такой же синий огненный шар.
Воспламенение, затем сжатие — и ещё одно сжатие.
Та самая магия, которую он использовал против королевы зимних пауков в заброшенной шахте.
Разница была в том, что пламя вокруг сферы было куда яростнее, чем у епископа.
— Ч-что? Как ты?..
— У вас очень честная реакция. Всё просто. Я всего лишь сжал его дважды.
— Что за бред! Ты издеваешься? Власть так не работает. Для неё нужен особый процесс. Это не настолько просто!..
— Значит, вот что вы называете божественной властью. Но, видимо, я всё-таки еретик. Моё заклинание идёт параллельно. Поэтому такое возможно.
Исаак сжал пламя ещё раз.
Теперь некогда синее пламя горело фиолетовым.
Оно не обжигало его, но жар был подавляющим.
Край лежавшего рядом одеяния дьякона Сильвио начал дымиться и обугливаться.
«Поддерживать такой уровень долго всё ещё слишком тяжело».
Он почувствовал колющую боль глубоко в груди.
Каналы маны бушевали.
Чтобы сжать пламя ещё сильнее, нужно было подать объём маны, равный нынешнему расходу.
Он уже прошёл через этот процесс трижды.
И теперь поток маны, которым и так почти невозможно было управлять, ускорился ещё сильнее.
— Это абсурд! Как мальчишка с кровью дикаря может владеть такой властью…
— Возможно, вы забросили тренировки. Или Бог просто любит меня больше.
— Богохульство! Я десятилетиями тренировался в божественной власти!
Вспых!
Синяя сфера на кончиках пальцев епископа раздулась.
Похоже, он втянул максимум маны: на лбу и тыльных сторонах ладоней вздулись вены.
Сердце бешено колотилось, поддерживая перегруженный мозг.
— Десятилетиями, говорите… А я занимался этим всю жизнь.
Фьють!
Фиолетовый огненный шар сорвался с руки мальчика и устремился к епископу.
Мужчина попытался встретить его собственной огненной сферой, но плотность маны Исаака была несравнимо выше.
Его заклинание рассыпалось сверкающими частицами.
— Га-а!
Он начал задыхаться.
В его расширенных глазах отразилась фиолетовая сфера — словно взгляд демона.
— Куа-а-а-а!
Одновременно с ужасным криком епископа поглотило пламя.
Если у ада есть пейзаж, он выглядел бы именно так.
Мужчина катался по полу.
Но огонь не погас, пока не осталось ничего, что могло бы гореть.
Крики длились недолго.
Он уже превратился в пепел.
Такой, что никто не смог бы его опознать.
Исаак смотрел на кучу тлеющих углей.
Попал ли епископ в рай?
Или в ад?
А может, в чистилище?
Мальчик задумался.
Возможно, из-за чрезмерного расхода маны на Исаака накатила волна истощения, и он рухнул на пол.
— По крайней мере, если загробная жизнь существует, в раю мы с вами не встретимся, епископ.
Перед ним лежали останки.
Позади — тело дьякона Сильвио.
А впереди — бесконечные разрозненные трагедии, которым ещё предстояло случиться.
Пусть она была ещё далека, война приближалась шаг за шагом.
Поэтому он не мог спать.
Даже если сонливость накатывала волной.
Даже если усталость давила валуном, вызывая желание всё отпустить.
Плач Йонаса, потерявшего правую руку.
Крики тех, кто погиб во взрыве маны.
Вздохи отца, полные тревоги и сожаления.
Усталый голос матери, странствующей в поисках лекарства для сына.
Пока не исчезнут голоса, требующие, чтобы он погасил эти долги, —
пока не наступит настоящая тишина, —
Исаак не мог уснуть.
Нет, не станет спать.
Из коридора второго подземного уровня послышались шаги.
— Молодой господин.
Окровавленный Карлсен поддерживал обмякшего Рандольфа.
— Что со святыми рыцарями?
— …Как вы узнали?
— Услышал от епископа. Хотя, как видишь, всё уже закончилось.
Он проследил за взглядом Исаака и посмотрел на пепел.
— …Что случилось?..
— Между дьяконом и епископом вышла ссора. Как видишь, они погибли вместе.
— …Понимаю.
На его лице мелькнула тень сомнения, но он кивнул.
— Со святыми рыцарями покончено.
По словам епископа, это была серьёзная сила.
Слишком серьёзная, чтобы двум рыцарям справиться с ней в одиночку.
Но Исаак, как и Карлсен, просто кивнул.
Они решили пока похоронить подробности.
Ведь у обоих ещё оставались вещи, которые они не были готовы открыть друг другу.
— Что с Рандольфом?
От этого вопроса взгляд мужчины потемнел.
Говорить было необязательно.
Рандольф, которого он тащил на себе, уже не был тем Рандольфом, которого они знали.
— Он попросил позаботиться о его семье.
На слове «семья» Исаак замер.
— Понимаю.
Несмотря на истощение и сонливость,
несмотря на жизнь, которая казалась бесконечно долгой,
именно ради этого он не позволял своему пламени погаснуть.
— …Для начала вернёмся домой.